?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

«…изображать самое существо стиля – по своему ярко выразил ученик Дун Цичана Чэн Чжэнгуй, который вознамерился писать картины только на один сюжет: «Странствие во сне среди гор и вод»… Сон, помимо прочего, есть мир вечного одиночества…»
                                                      Владимир Малявин «Сумерки Дао».

«…"Наша матушка Расия всему свету га-ла-ва!" - запел вдруг диким голосом Кирюха, поперхнулся и умолк…»
                                                          Антон Чехов «Степь».


Социальные сети, как и человечество вообще, и любое наше окружение в частности, это, прежде всего, бездна. Они могут поглотить вас так, что и звука от вашего имени не останется. Но, чтобы эти же социальные сети, как человечество вообще, а так же любое наше окружение в частности, стали бездной возможностей ими не только нужно научиться пользоваться, но, в первую голову, провести долгую и трудную работу над собой. Я сейчас не буду описывать здесь, в чем заключается эта работа (о ней все мои книги, большинство статей и выступлений). Но, после такой работы, любая бездна перестанет вас смущать многоликим шумом бессмыслия, а, напротив, заговорит с вами о важном, о главном. Станет для вас бесценным собеседником.

На днях прочел у френда в фейсбуке выдержку из письма Чехова. До того чУдно! Не удержался, захотелось ответить моей любимой цитатой того же автора из рассказа «Случай из практики». Так же не буду ее приводить здесь, кто осилит эту статью, сможет перейти по ссылке https://realmir-gopius.livejournal.com/656820.html в накладе не останетесь.
Полез в поисковик, чтобы привести цитату дословно. Наткнулся на повесть «Степь», не читанную мной. Помню из детства, что был такой фильм. Помню, актер Лапиков там играл. Больше ничего не помнил и не знал про эту «Степь». Хотя, как потом оказалось, это только кажущееся забытие.

Цитату я, конечно, нашел и другу отправил, но «Степь» не отпускала. Я не стал сопротивляться этому магнитизму. После всех дел погрузился в чтение. Да так, что от начала и до самого конца без передышки. А после еще и нашел на ютюбе фильм, как оказалось Бондарчука (о чем я потихонечку стал вспоминать), да все две серии с перерывом на прогулку посмотрел.
Нечто волшебно-обвивающее было, как в тексте, так и в фильме. Что-то такое бесконечно покойное, тихое, пустынное, длящееся навсегда, словно сон. Каждый герой в этом сне, как и я, видел в нем что-то свое, добавляя «свое» к полотну бесконечно единого всех.

Я не смогу побороть себя в желании дать вам хоть малую часть этих невычурно задумчивых сплетений авторского повествования, чеховской речи рассказчика от Бога.
Завязка простая. Мальчика Егорушку сопровождают на учение в город его дядя и отец Христофор. Путь их лежит через степь с ее пустынной наполненностью смертной жизнью и живой смертью.

«А вот на холме показывается одинокий тополь; кто его посадил и зачем он здесь - бог его знает. От его стройной фигуры и зеленой одежды трудно оторвать глаза. Счастлив ли этот красавец? Летом зной, зимой стужа и метели, осенью страшные
ночи, когда видишь только тьму и не слышишь ничего, кроме беспутного, сердито воющего ветра, а главное - всю жизнь один, один...» Как любой рассказчик, окруженный людьми, черпающий в них свою силу и волю к смыслу, помогающий им эту силу и волю в себе осознать, но всегда остающийся для них чем-то странным, чужим, а потому одиноким собою.

А вот отец Христофор на привале, за едой вспоминает что-то из прошлых наук: «Что такое существо? Существо есть вещь самобытна, не требуя иного ко своему исполнению…»
«Исполнение»… Слово, пришедшее мне пару дней до этого на храмовой вечерней службе, на которой я неожиданно (по причине всеобщего государственного праздника) оказался один, от чего переживал новые состояния, приводившие к размышлениям не обыденным, вплетающимся в женские голоса церковного хора.
«Исполнение»… Тоже, что «игра» или «действие», но только звучнее, полнее, осмысленней.

Взрослые заснули, предоставив мальчика самому себе и полуденному зною. Послышалась толи песня, толи звуки из сна: «Егорушка оглядывался и не понимал, откуда эта странная песня; потом же, когда он прислушался, ему стало казаться, что это пела трава; в своей песне она, полумертвая, уже погибшая, без слов, но жалобно и искренно убеждала кого-то, что она ни в чем не виновата, что солнце выжгло ее понапрасну; она уверяла, что ей страстно хочется жить, что Она еще молода и была бы красивой, если бы не зной и не засуха; вины не было, но она все-таки просила у кого-то прощения и клялась, что ей невыносимо больно, грустно и жалко себя...»
Вот она смертная жизнь с ее грехами и раскаянием, сожалением и мольбой и все же радостью безмолвной, ибо в самом понятии «трава» не может быть одиночества, а смерть лишь на время. В фильме это безмолвствие было озвучено чудесной песней, такой же забытийной и длящейся безвременно.

Рассказчик от Бога славен деталями. Для меня такой умилительной деталью появилась картина «Равнодушие человеков» в черной комнате Мойсей Мойсеича, на которой по сути и разобрать что-то было сложно. Детали ценны, когда становятся полем для бесконечного толкования. Про одну эту картину в контексте «комнаты» и «степи» можно придумать целую лекцию для студентов «Высшей школы экономики».
Почему именно для них? Да потому что тут же следует: «Матернее молоко на губах еще не обсохло. Купить-то купил шерсть, а чтоб продать - ума нет, молод еще. Все деньги свои потратил, хотел нажиться и пыль пустить, а сунулся туда-сюда, ему и своей цены никто не дает. Этак помыкался парень с год, потом приходит ко мне и - "Папаша, продайте шерсть, сделайте милость! Ничего я в этих делах не понимаю!" То-то вот и есть. Как что, так сейчас и папаша, а прежде и без папаши можно было. Когда покупал, не спрашивался, а теперь, как приспичило, так и папаша. А что папаша? Коли б не Иван Иваныч, так и папаша ничего б не сделал. Хлопоты с ними!..»
Тут и говорить от себя что-либо – грех.
И еще для наших молодых незрелых и тех незрелых, что в возрасте: «Постой... - перебил его о. Христофор. - Если тебе твоя вера не нравится, так ты ее перемени, а смеяться грех; тот последний человек, кто над своей верой глумится…»

А в противоставление им, есть в степи Варламов: «Кто же, наконец, этот неуловимый, таинственный Варламов, о котором так много говорят, которого презирает Соломон и который нужен даже красивой графине? Севши на передок рядом с Дениской, полусонный Егорушка думал именно об этом человеке. Он никогда не видел его, но очень часто слышал о нем и нередко рисовал его в своем воображении. Ему известно было, что Варламов имеет несколько десятков тысяч десятин земли, около сотни тысяч овец и очень много денег; об его образе жизни и занятиях Егорушке было известно только то, что он всегда "кружился в этих местах" и что его всегда ищут…»

Но Бог дал свидеться Егорушке с Варламовым в степи, хотя и мимолетно: «Варламов был уже стар. Лицо его с небольшой седой бородкой, простое, русское, загорелое лицо, было красно, мокро от росы и покрыто синими жилочками; оно выражало такую же деловую сухость, как лицо Ивана Иваныча, тот же деловой фанатизм. Но все-таки какая разница чувствовалась между ним и Иваном Иванычем! У дяди Кузьмичова рядом с деловою сухостью всегда были на лице забота и страх, что он не найдет Варламова, опоздает, пропустит хорошую цену; ничего подобного, свойственного людям маленьким и зависимым, не было заметно ни на лице, ни в фигуре Варламова. Этот человек сам создавал цены, никого не искал и ни от кого не зависел; как ни заурядна была его наружность, но во всем, даже в манере держать нагайку, чувствовалось сознание силы и привычной власти над степью…»
И кто знает, во что вырастет этот, казалось бы, незначительный миг в душе и мировоззрении мальчика. Сколько раз и когда будет он возвращаться к нему за новой силой, волей и состоянием.

Я пожалуй постепенно буду вести себя к завершению этого «сна наяву», этой «невыдуманной фантазии», оставив некоторое место на то, что уже было озвучено вначале моих описаний. И предоставив его под описания автора более мастеровитого:
«Едешь час-другой... Попадается на пути молчаливый старик-курган или каменная баба, поставленная бог ведает кем и когда, бесшумно пролетит над землею ночная птица, и мало-помалу на память приходят степные легенды, рассказы встречных, сказки няньки-степнячки и все то, что сам сумел увидеть и постичь душою. И тогда в трескотне насекомых, в подозрительных фигурах и
курганах, в глубоком небе, в лунном свете, в полете ночной птицы, во всем, что видишь и слышишь, начинают чудиться торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни; душа дает отклик прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью вместе с ночной птицей. И в торжествекрасоты, в излишке счастья чувствуешь напряжение и тоску, как будто степь сознает, что она одинока, что богатство ее и вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные, и сквозь радостный гул слышишь ее тоскливый, безнадежный призыв: певца! певца!..»

Что это, если не «воля к смыслу»! Желание длить единую жизнь. До смерти, во время и после нее… И кто это певец, кому достанет внимание услышать и увидеть «одиночество, богатство и вдохновение» степной души, довериться ей с искренним интересом, а после воспеть ее через паузу, сделав нужной. Не туманом сновидения, но жизненной плотью. Кто этот рассказчик?
Может про него старик Пантелей говорит: «Одному человеку бог один ум дает, а другому два ума, а иному и три... Иному три, это верно... Один ум, с каким мать родила, другой от учения, а третий от хорошей жизни. Так вот, братуша, хорошо, ежели у которого человека три ума. Тому не то что жить, и помирать легче. Помирать-то... А помрем все как есть…
…Смерть ничего, оно хорошо, да только бы, конечно, без покаяния не помереть…»

И снова степь собеседует с нами и берет главный голос через размышления автора: «Когда долго, не отрывая глаз, смотришь на глубокое небо, то почему-то мысли и душа сливаются в сознание одиночества. Начинаешь чувствовать себя непоправимо одиноким, и все то, что считал раньше близким и родным, становится бесконечно далеким и не имеющим цены. Звезды, глядящие с неба уже тысячи лет, само непонятное небо и мгла, равнодушные к короткой жизни человека, когда остаешься с ними с глазу на глаз и стараешься постигнуть их смысл, гнетут душу своим молчанием; приходит на мысль то одиночество, которое ждет каждого из нас в могиле, и сущность жизни представляется отчаянной, ужасной...»

Но не о торжестве смерти говорит с нами смерть, давая высказаться и самому младшему и совсем старику: «…как он ни старался вообразить себя самого в темной могиле, вдали от дома, брошенным, беспомощным и мертвым, это не удавалось ему; лично для себя он не допускал возможности умереть и чувствовал, что никогда не умрет...
А Пантелей, которому пора уже было умирать, шел внизу и делал перекличку своим мыслям…»

За руку себя хватаю, чтобы дальше и дальше ни повторять за Чеховым этот разговор со степью. Замечу лишь, что обнаружил для себя (спасибо фильму) важное свойство кинематографа вообще, а в частности литературных экранизаций. В них авторский текст получает возможность быть проговоренным, на фоне картинок, созданных такими же мастерами, как и сам автор. И это совсем иное воздействие на слушателя и зрителя, нежели на читателя. И сразу вспоминается то, что помнилось и даже чего не зналось.

Ну что ж самое время отходить ото сна, возвращаясь в жизнь для каждого приятную своей стороною. И все же то, что случилось с нами во сне, коли было в том сне что-то важное, останется такими же воспоминаниями, что возвращаются к нам так или иначе нас меняя, как если бы это происходило наяву. Но: «Егорушка почувствовал, что с этими людьми для него исчезло навсегда, как дым, все то, что до сих пор было пережито; он опустился в изнеможении на лавочку и горькими слезами приветствовал новую, неведомую жизнь, которая теперь начиналась для него...
Какова-то будет эта жизнь?..»

Картинки по запросу чехов степь фильм

Latest Month

May 2019
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner